Домашняя библиотека культуролога Юлии Чернявской
43
19.07.2013
Библиотека

Домашняя библиотека культуролога Юлии Чернявской

Юлия Виссарионовна Чернявская влюблена в свою библиотеку, знает биографии многих авторов лучше, чем их друзья, и с упоением рассказывает читателям buy-forum.ru, как и зачем нужно читать серьезные книги.

Юлия Виссарионовна Чернявская влюблена в свою библиотеку, знает биографии многих авторов лучше, чем их друзья, и с упоением рассказывает читателям buy-forum.ru, как и зачем нужно читать серьезные книги.

У меня есть электронная книга, а библиотека, которую вы видите, – это история, это моя жизнь. У меня библиотек было довольно много, потому что первую я начала собирать очень рано, лет в 14, вместе с мамой. Тогда книги было невозможно достать. Но были какие-то косвенные возможности: например, можно было макулатуру обменять на книги, но только на строго определенные ­– Дрюона или «Анжелику» – они меня не интересовали вообще ни капельки. Было такое интеллигентское занятие: те счастливцы, у кого были машины (а у нас был «Москвичок» у отчима) время от времени ездили по сельским магазинам. В основном за дефицитными вещами. Часто там «шмотки» появлялись красивые: вдруг ни с того ни с сего завозят джинсы Lee в сельпо деревни Сруб. Но очень многие так же охотились за книгами.

Это «Алиса в Стране чудес» , первая моя книга, которая прожила со мной почти всю жизнь. Ее подарили, когда мне было пять лет, и я лежала в больнице. Я рада, что мне тогда попался перевод именно Нины Демуровой: поскольку она не только переводчица, но и исследовательница, то этот перевод сделан утонченно, не столько для детей, сколько для взрослых. И тут есть ее , в которой она многое у Кэрролла объясняет. Позже она написала огромный комментарий к «Алисе в стране чудес», к каждому образу, к каждому факту, к каждой пародии, ко всему. А тогда была только эта вступительная статья. Да, для ребенка в этом переводе многое непонятно, но мне непонятное и нравилось больше всего.

Я как-то очень рано начала читать взрослые книги, лет, наверное, с восьми. И в этих книгах было непонятно очень многое, но было главное – ощущение настройки, камертона: что-то чувствуется, что-то пронзает, и этого достаточно.

Кстати, вторая главная книга моего детства (в чем-то она меня сделала такой, какая я есть) – .

По книгам приобретаешь опыт чувств. Именно по книгам, например, мы учились испытывать любовь, ведь любви как таковой в природе нет, любовь – это культурное изобретение. Сколько ты прочел о любви, вобрал в себя, в той мере ты умеешь любить. Чем меньше ты читал, тем, соответственно, у тебя с этим хуже. Вообще, с чувствами хуже. Если ты не читаешь, у тебя атрофировано, например, умение заплакать «не по себе, голубчику», не над своим горем, не над своими неприятностями. Юрий Михайлович Лотман как-то сказал, что любое произведение дает нам опыт непрожитой жизни. К примеру, у нас не было опыта войны, не было опыта спасения утопающих или ребенка из-под машины, жертвования собой; но если мы об этом читали, то уже знаем, как вести себя в таких ситуациях. Нет, не зубрежка, не мораль, что такое хорошо и что такое плохо. Опыт чувств.

Минские круги интеллигенции в советское время были очень уютные, очень творческие и очень тесные, все друг друга знали, все пересекались. И связи между людьми тогда составляли главную суть жизни. Дружба – это было все. Мир без дружбы – безвоздушное пространство.

Жизнь вне этих кругов ощущалось так: сидеть перед телевизором, и есть свой кусок мяса по вечерам, и работать на конвейере, и жить по конвейеру. Если тебя из этого круга выталкивали, то ты оставался один, в вакууме. А тебя могли вполне не то чтобы вытолкнуть, но начать относиться по-другому, если при тебе процитировали Блока, а ты не узнал. Такой снобизм присутствовал, но это был снобизм не к происхождению человека, не к отсутствию диплома о высшем образовании (среди нас были токари и монтажники), а к нежеланию человека знать, думать, читать. Мы говорили цитатами из книг. Это были пароли, по которым человек принимался «в свои». Мы и до сих пор так говорим.

Я не любила Советский Союз. Считала себя диссиденткой. Мы вообще ненавидели эту власть, но ведь кроме власти были идеи и идеалы, которые мы усваивали, в том числе из хороших книжек. И вот ты, ими вооруженный, пришел в мир, а мир изменился, и теперь тебе говорят: все было плохим. Не только Сталин, или ложь с трибун, или дефицит в магазинах, а вообще всё. Всё – и даже Великая Отечественная уже не «великая» (это, кстати, частое сейчас суждение). И когда ты с этим сталкиваешься, то, естественно, становишься апологетом того мира, мира, в котором ты вырос и стал собой – не всего, а каких-то его сторон. В том числе литературной. Вот пример: в СССР журналы печатали романы, особенно мы зачитывались журналом «Иностранная литература». И самые  значимые книги (кроме того, что было запрещено, как Джордж Оруэлл или Генри Миллер), самое лучшее было тогда переведено, и превосходно переведено. Вот смотрите. Это такой «доморощенный» сборник романов , которые печатались в журнале «Дружба народов». Это именно сборник, т.к. он «собирался», это ведь не из одного журнала. Вырезались части трех-четырех журналов, если роман шел с продолжением. А в этой «переплетенке» вообще несколько романов: годами люди собирали тексты. И таких «переплетенок» было страшно много, у моей мамы на даче несколько шкафов с ними. Так проявлялся голод по книге.

Самиздат. Сейчас такая роскошная книжища, а прежде это было так... Вот, например, у меня был молодой человек в Москве, мы виделись раз в несколько месяцев. Представьте: у нас есть три дня или два; людям, которые не виделись три месяца, есть о чем поговорить и чем заняться. Не могу сказать, что хождений за ручку по московским улицам, сидений в кафе, признаний и т.д. не было, – было. Но у него была масса самиздата, и я его читала ночами. Часто это был даже не САМиздат, а ТАМиздат: книги, изданные за рубежом и нелегально переданные сюда. Я помню, что там Надежду Яковлевну Мандельштам впервые прочитала, ее «». Потому что это была часть жизни, и именно личной жизни, и огромная. Кстати, мой молодой человек первый бы меня стал презирать, если б я этого не делала.

Сейчас эта библиотека не очень востребована. Раньше у меня пустовала половина полок – студенты читали. Я, кстати, очень много книг раздаю – все, без чего могу обойтись. Это уже, так сказать, много раз перебранные книжки. Я отдаю друзьям, я отдаю на bookcrossing, часть книг ждет отсылки в Чаусский интернат для инвалидов. И нет, пожалуй, ничего более болезненного для меня как преподавателя, чем то, что студенты мало читают. Не потому, что они плохие или они «не такие». Но чувствовать мир той частью Я, которой ты восхищаешься книжными героями или плачешь из-за чужого «книжного» горя, они разучиваются. Кино – это другое, более кратковременное впечатление.

Писатели и их герои – это, можно сказать, мои личные знакомые, хоть и заочные, конечно. Это мои близкие люди. Пруст, Кафка, Толстой, Ходасевич, Блок, Бродский, Маркес, Чехов, Булгаков...  Вот полка мемуаров. Жизнь многих знаю по месяцам, иногда по дням даже. В этом помогают мемуары, дневники. Например, Лидия Корнеевна Чуковская оставила «», это одна из лучших книг не только об Ахматовой, но и о поэзии.

Читать ее нужно, чтобы что-то понять в Серебряном веке, в культуре, в истории СССР и в истории людей и их отношений. Лидия Корнеевна сделала великое дело: в течение долгих лет каждый раз после встречи с Ахматовой записывала все, что говорила Ахматова, понимая, что это бесценно. Это подвижнический акт, но Чуковская не знала, что она подвижница. Она просто так любила литературу и любила поэта.

Это книга моего дедушки – Василя Витки, «», на фотографии – мы с дедушкой.

В книге есть эссе, оно называется «Дыялогі з унучкамі». В основном это диалоги с одной внучкой – со мной, потому что моя сестра Маша жила в Москве, а я в Минске, с ним. Это милые и забавные вещи, которые дед записывал обо мне и о моей сестре Маше. Наши разговоры. Мне, например, нравится диалог об Адаме и Еве. Как ни странно, это стало моим жизненным принципом навсегда.

Это моя собственная книга – «», единственное, что опубликовано из написанной мною прозы. Это рассказ о Минске 60-х – 70-х годов, с выходами в современность, история одного двора. Там очень много вымысла, но я могу сказать, в каком дворе разворачиваются события: Карла Маркса, 36, писательский дом.

А это моя книга «». Почему на русском? Это большая тема, но если кратко, то я убеждена, что нет неправильных и правильных белорусов. Белорусы – гражданская нация, которая живет в этой стране. Человечество, считающие Беларусь своей родиной. Человечество, которые хотят в ней жить и работать. Да, я русскоязычная, как и 90 % белорусов. Так сложилась наша судьба. Хорошо это или нет, правильно или нет – это другой вопрос. Но это так.

Я ценю белорусский язык и с радостью писала бы и по-белорусски, если бы владела им так же хорошо, как и русским. Но писать неуклюже я себе позволить не могу. Я живу в Беларуси, уезжать не собираюсь, учу студентов, пишу и делаю передачи для белорусов. Я белоруска, пишущая по-русски. Для меня одно не исключает другого, поэтому не считаю, что кто-то имеет право учить меня «Родину любить» исключительно на «правильном языке».

Вот открытие моих последних лет – Жозе Сарамаго. Я считаю, что Сарамаго и Маркес – это одна кровь, только по-разному текущая. Маркес жизнерадостнее, Сарамаго трагичнее. Это эпос, внутренний монолог человека, впаянный в историю, в мироздание, вот, например, гениальный роман «». О человеке, который не хотел быть Богом, который всю жизнь боролся с этим предназначением, потому-то и взошел на Голгофу, чтобы доказать, что он не Бог, что он смертен… и это сделало его Богом.

Тяжелые, но нужные книги  – это книги без ответов. Например,  (на второй полке, левее Миллера – автор). Эта книга – своеобразная шкатулка с секретом, ее героиня много скрывает, много лжет, и истинная картина ее жизни раскрывается очень постепенно. Выясняется то, что она, собственно, утаивает: что в концлагере у нее потребовали выбрать одного ребенка, а второго отдать на смерть. И она выбрала мальчика. Мальчик потом погиб. И девочка погибла. А она осталась жива. Как, «чем» делается такой выбор? Я много лет об этом думаю. Потому что это нечеловеческие ситуации и нечеловеческие выборы. Идти всем вместе втроем и гибнуть всем? Но это для меня. А ее ответ другой: ведь можно уберечь хотя бы одного маленького человечка… Так как же сделать этот выбор?  Как?.. Для чего это читать, такое безысходное? Да чтоб человеческое в себе будить.

Еще одна удивительная книга – . Человек написал всего два романа. Он умер рано, в 38. Этот человек – воплощение писательского проклятия, он юным, кажется, в 25 лет, написал сагу о своем маленьком городке американского Юга. И в родном городе его возненавидели: он всей Америке рассказал о жизни этих людей, в том числе своей семьи. И на этом его отношения с родным городом закончились, но был создан один из великих американских романов. Его второй роман называется символически – . А только так и делается великая литература – не только даром, но и абсолютной честностью перед собой. Проклятье писателя.

Я очень люблю живопись.  я привезла из Франции 20 лет назад. Тогда все вывозили оттуда платьица, причем платьица стоили столько же, сколько этот альбом, но я купила тогда его и еще несколько.

А  мне подарил муж на тридцатилетие. С деньгами тогда было туго, а альбом дорогой. До дня рождения осталось два дня. Он хотел сделать сюрприз, но его распирало от счастья: он все ходил вокруг да около, интриговал: «Я тебе такой подарок приготовил, такой подарок!» Я говорю: «Юр, книга?» Он мне: «Не совсем!» Я говорю: «Ах, альбом? Значит, Шагал!» Это был мой любимый художник. 

Еще одна книга, которую, считаю, людям необходимо читать для того, чтобы научиться достойно переносить трудности. Держать свою жизнь своей мыслью. . Во-первых, это одна из самых умных женщин в русской культуре двадцатого века. Она в 20 лет писала так зрело, что и в 50, и в 70 людям не удается – даже талантливым. А, во-вторых, это философия повседневной жизни человека. Я иногда в поддержку друзьям в том же фейсбуке выкладываю цитаты из Лидии Гинзбург. И некоторым помогает вроде.

Сейчас вокруг нас огромное количество литературы,  выбирать трудно, но возможно. Надо прислушаться к внутреннему камертону. Я считаю, что у каждого есть врожденный  внутренний камертон на искусство. Но в течение жизни мы его уничтожаем в себе, так или иначе. Чтобы «быть проще». Чтобы было легче. Но тот, у кого этот камертон сохранен нетронутым или мало тронутым, всегда может отличить стоящее от фальшивки.

Есть моменты в жизни, самые «краеугольные», когда тебе никто не может ответить на главные вопросы: когда тебе ни друзья не ответят, ни мать, ни отец. А книга ответит. Причем вовсе не обязательно думать: «Вот “Братьев Карамазовых” осилю и все пойму». Нет, это не так работает. Ты читаешь книгу, совсем не связанную напрямую с твоей ситуацией, взгляд скользит, ты натыкаешься на строки, и – опа! – тебя зацепило, ты вдруг что-то понимаешь. Как это случилось, ты не знаешь, но ты что-то про себя понял, понял, как тебе поступить, произошла такая своеобразная смычка, сцепка. В этом и есть один из главных смыслов чтения. 


Фото: buy-forum.ru.